Неточные совпадения
Чужие и свои победы,
Надежды, шалости, мечты.
Текут невинные беседы
С прикрасой легкой клеветы.
Потом, в отплату лепетанья,
Ее сердечного признанья
Умильно требуют оне.
Но Таня, точно как во сне,
Их
речи слышит без участья,
Не понимает ничего,
И тайну сердца своего,
Заветный клад и слез и счастья,
Хранит безмолвно между тем
И им
не делится ни с кем.
А природа ее ничем этим
не обидела; тетка
не управляет деспотически ее волей и умом, и Ольга многое угадывает,
понимает сама, осторожно вглядывается в жизнь, вслушивается… между прочим, и в
речи, советы своего друга…
Захар
не выдержал: слово благодетельствует доконало его! Он начал мигать чаще и чаще. Чем меньше
понимал он, что говорил ему в патетической
речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.
И Захар,
не понимая, что он сделал,
не знал, какой глагол употребить в конце своей
речи.
Эффект, производимый
речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и
не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая
не могла
понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим.
— Ах, нисколько! Это щекотит Алексея и больше ничего; но он мальчик и весь у меня в руках; ты
понимаешь, я им управляю как хочу. Он всё равно, что твой Гриша… Долли! — вдруг переменила она
речь — ты говоришь, что я мрачно смотрю. Ты
не можешь
понимать. Это слишком ужасно. Я стараюсь вовсе
не смотреть.
— Ничего, папа, — отвечала Долли,
понимая, что
речь идет о муже. — Всё ездит, я его почти
не вижу, —
не могла она
не прибавить с насмешливою улыбкой.
Он встал, и рыданья прервали его
речь. Вронский тоже поднялся и в нагнутом, невыпрямленном состоянии, исподлобья глядел на него. Он
не понимал чувства Алексея Александровича. Но он чувствовал, что это было что-то высшее и даже недоступное ему в его мировоззрении.
Самгин тоже чувствовал себя задетым и даже угнетенным
речью Кутузова. Особенно угнетало сознание, что он
не решился бы спорить с Кутузовым. Этот человек едва ли
поймет непримиримость Фауста с Дон-Кихотом.
— Вы знаете, Клим Иванович, ваша
речь имела большой успех. Я в политике
понимаю, наверно,
не больше индюшки, о Дон-Кихоте — знаю по смешным картинкам в толстой книге, Фауст для меня — глуповатый человек из оперы, но мне тоже понравилось, как вы говорили.
Ее поведение на этих вечерах было поведением иностранки, которая, плохо
понимая язык окружающих, напряженно слушает спутанные
речи и, распутывая их,
не имеет времени говорить сама.
Слушая все более оживленную и уже горячую
речь Прейса, Клим
не возражал ему,
понимая, что его, Самгина, органическое сопротивление идеям социализма требует каких-то очень сильных и веских мыслей, а он все еще
не находил их в себе, он только чувствовал, что жить ему было бы значительно легче, удобнее, если б социалисты и противники их
не существовали.
— На кой черт надо помнить это? — Он выхватил из пазухи гранки и высоко взмахнул ими. — Здесь идет
речь не о временном союзе с буржуазией, а о полной, безоговорочной сдаче ей всех позиций критически мыслящей разночинной интеллигенции, — вот как
понимает эту штуку рабочий, приятель мой, эсдек, большевичок… Дунаев. Правильно
понимает. «Буржуазия, говорит, свое взяла, у нее конституция есть, а — что выиграла демократия, служилая интеллигенция? Место приказчика у купцов?» Это — «соль земли» в приказчики?
Становилось холоднее. По вечерам в кухне собиралось греться человек до десяти; они шумно спорили, ссорились, говорили о событиях в провинции, поругивали петербургских рабочих, жаловались на недостаточно ясное руководительство партии. Самгин,
не вслушиваясь в их
речи, но глядя на лица этих людей, думал, что они заражены верой в невозможное, — верой, которую он мог
понять только как безумие. Они продолжали к нему относиться все так же, как к человеку, который
не нужен им, но и
не мешает.
Незадолго до этого дня пред Самгиным развернулось поле иных наблюдений. Он заметил, что бархатные глаза Прейса смотрят на него более внимательно, чем смотрели прежде. Его всегда очень интересовал маленький, изящный студент,
не похожий на еврея спокойной уверенностью в себе и на юношу солидностью немногословных
речей. Хотелось
понять: что побуждает сына фабриканта шляп заниматься проповедью марксизма? Иногда Прейс, состязаясь с Маракуевым и другими народниками в коридорах университета, говорил очень странно...
— Ну, тут мы ему говорим: «Да вы, товарищ, валяйте прямо —
не о крапиве, а о буржуазии, ведь мы
понимаем, о каких паразитах
речь идет!» Но он — осторожен, — одобрительно сказал Дунаев.
Самгин подозревал, что, кроме улыбчивого и, должно быть, очень хитрого Дунаева, никто
не понимает всей разрушительности
речей пропагандиста. К Дьякону Дунаев относился с добродушным любопытством и снисходительно, как будто к подростку, хотя Дьякон был, наверное, лет на пятнадцать старше его, а все другие смотрели на длинного Дьякона недоверчиво и осторожно, как голуби и воробьи на индюка. Дьякон больше всех был похож на огромного нетопыря.
В противоположность Пояркову этот был настроен оживленно и болтливо. Оглядываясь, как человек, только что проснувшийся и еще
не понимающий — где он, Маракуев выхватывал из трактирных
речей отдельные фразы, словечки и, насмешливо или задумчиво, рассказывал на схваченную тему нечто анекдотическое. Он был немного выпивши, но Клим
понимал, что одним этим нельзя объяснить его необычное и даже несколько пугающее настроение.
— Нет, — сказал Самгин,
понимая, что говорит неправду, — мысли у него были обиженные и бежали прочь от ее слов, но он чувствовал, что раздражение против нее исчезает и возражать против ее слов —
не хочется, вероятно, потому, что слушать ее — интересней, чем спорить с нею. Он вспомнил, что Варвара, а за нею Макаров говорили нечто сродное с мыслями Зотовой о «временно обязанных революционерах». Вот это было неприятно, это как бы понижало значение
речей Марины.
Держась за верх рамы, девушка смотрела и улыбалась. Вдруг нечто, подобное отдаленному зову, всколыхнуло ее изнутри и вовне, и она как бы проснулась еще раз от явной действительности к тому, что явнее и несомненнее. С этой минуты ликующее богатство сознания
не оставляло ее. Так,
понимая, слушаем мы
речи людей, но, если повторить сказанное,
поймем еще раз, с иным, новым значением. То же было и с ней.
Он начал мне длинную какую-то
речь по-французски, и хотя говорил очень сносно на этом языке, но я почти ничего
не понял, может быть, оттого, что он к каждому слову прибавлял: «Je vous parle franchement, vous comprenez?» [«Я говорю с вами откровенно,
понимаете?» — фр.]
И второе искушение кончилось. Опять воротился Евсеич к колокольне и вновь отдал миру подробный отчет. «Бригадир же, видя Евсеича о правде безнуждно беседующего, убоялся его против прежнего
не гораздо», — прибавляет летописец. Или, говоря другими словами, Фердыщенко
понял, что ежели человек начинает издалека заводить
речь о правде, то это значит, что он сам
не вполне уверен, точно ли его за эту правду
не посекут.
Сначала Беневоленский сердился и даже называл
речи Распоповой"дурьими", но так как Марфа Терентьевна
не унималась, а все больше и больше приставала к градоначальнику: вынь да положь Бонапарта, то под конец он изнемог. Он
понял, что
не исполнить требование"дурьей породы"невозможно, и мало-помалу пришел даже к тому, что
не находил в нем ничего предосудительного.
Бывший солдат тоже, казалось, мог бы
понимать дело, если бы
не был одурен солдатством и
не путался в привычках бессмысленной солдатской
речи.
Нехлюдов стал слушать и старался
понять значение того, что происходило перед ним, но, так же как и в окружном суде, главное затруднение для понимания состояло в том, что
речь шла
не о том, что естественно представлялось главным, а о совершенно побочном.
— Что же надо делать, чтоб
понять эту жизнь и ваши мудреные правила? — спросила она покойным голосом, показывавшим, что она
не намерена была сделать шагу, чтоб
понять их, и говорила только потому, что об этом зашла
речь.
— А хоть бы затем, внучка, чтоб суметь
понять речи братца и ответить на них порядком. Он, конечно, худого тебе
не пожелает; смолоду был честен и любил вас обеих: вон имение отдает, да много болтает пустого…
Из этой странной и запутанной
речи я
понял только, что способ приобретения был
не совсем обыкновенный, и
не удержался, чтоб еще раз
не вставить вопроса...
Моя мать
не говорила тогда ни слова по-русски, она только
поняла, что
речь шла о Павле Ивановиче; она
не знала, что думать, ей приходило в голову, что его убили или что его хотят убить, и потом ее.
Приблизительно можно было догадаться, что он мог мне сказать, а потому, да еще взяв в соображение, что если я скрыл, что
не понимаю его, то и он скроет, что
не понимает меня, я смело отвечал на его
речь...
…Зачем же воспоминание об этом дне и обо всех светлых днях моего былого напоминает так много страшного?.. Могилу, венок из темно-красных роз, двух детей, которых я держал за руки, факелы, толпу изгнанников, месяц, теплое море под горой,
речь, которую я
не понимал и которая резала мое сердце… Все прошло!
Теперь вы
понимаете, что одним днем позже — и наш праздник и
речь Гарибальди, его слова о Маццини
не имели бы того значения.
Он выступил вперед, снял шляпу, протянул мне широкую, сильную руку и, сказав: «Lieber Mitbürger», [Дорогой согражданин (нем.).] произнес приветственную
речь на таком германо-швейцарском наречии, что я ничего
не понял.
— Уйди, — приказала мне бабушка; я ушел в кухню, подавленный, залез на печь и долго слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув.
Речь шла о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было
понять, за что сердится дедушка: за то ли, что мать родила,
не спросясь его, или за то, что
не привезла ему ребенка?
Однажды мне пришла мысль записать
речь Дерсу фонографом. Он вскоре
понял, что от него требовалось, и произнес в трубку длинную сказку, которая заняла почти весь валик. Затем я переменил мембрану на воспроизводящую и завел машину снова. Дерсу, услышав свою
речь, переданную ему обратно машиной, нисколько
не удивился, ни один мускул на лице его
не шевельнулся. Он внимательно прослушал конец и затем сказал...
— Какой это замечательно умный человек, Сергей Александрыч. Вы представить себе
не можете! Купцы его просто на руках носят… И какое остроумие! Недавно на обвинительную
речь прокурора он ответил так: «Господа судьи и господа присяжные… Я могу сравнить
речь господина прокурора с тем, если б человек взял ложку, почерпнул щей и пронес ее, вместо рта, к уху».
Понимаете: восторг и фурор!..
— Я
не понимаю нынешних молодых людей, — решил Ляховский и сейчас же завел
речь о другом, заметив неприятное впечатление, которое произвел на Бахарева этот разговор об опеке.
К изумлению князя, та оглядела его в недоумении и вопросительно, точно хотела дать ему знать, что и
речи между ними о «рыцаре бедном» быть
не могло и что она даже
не понимает вопроса.
Анфуса Гавриловна все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо знала цену этим расстройным свадебным
речам.
Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого и
не понимала в его поведении. А главное, очень уж пришелся он по душе невесте. Чего же еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять и была совершенно счастлива.
Он
не понимает ни
речи людей, ни их поступков — ничего.
— А к тому мои
речи, что все вы ноне стали ветрогоны, — молвила мать Таисея. — Иной женится, да как надоест жена, он ее и бросит, да и женится на другой. Много бывало таких. Ежели наш поп венчал, как доказать ей, что она венчана жена? В какие книги брак-от записан? А как в великороссийской повенчались, так уж тут, брат, шалишь, тут
не бросишь жены, что истопку с ноги.
Понял?
— Экой недогадливый, — усмехнулась мать Таисея. — Будто
не может и
понять?.. А помнишь мои
речи, что говорила я тебе на черствые твои именины?
Дуня слушала, мало что
понимая из
речей Никифора Захарыча, денег
не взяла, а просила съездить в Осиповку, обо всем рассказать Патапу Максимычу и деньги ему отдать.
—
Не понимаю, матушка,
не знаю, к чему ваши
речи, — сказал Самоквасов.
Меня, как старшего по знанию догматов церковных, спросили… насказал я собеседникам и невесть чего: и про жертву-то ветхозаконную говорил, и про милости-то Царя Небесного к верным праведным, а сам ровнехонько
не понимал ничего, что им говорю и к чему
речь клоню…
— Нас этим
не напугаешь,
не больно боимся. И никто с нами ничего
не может сделать, потому что мы артель, мир то есть означаем. Ты
понимай, что такое мир означает! — изо всей мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая
речи крупною бранью.
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что
не всякому можно показывать. Кто
понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова
не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он
не офеня или
не раскольник, ни за что
не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
Не знаю,
понимала ли Аннушка, что в ее
речах существовало двоегласие, но думаю, что если б матушке могло прийти на мысль затеять когда-нибудь с нею серьезный диспут, то победительницею вышла бы
не раба, а госпожа.
Слышится Василию Борисычу за часовней тихий говор, но
не может ни смысла
речей понять, ни узнать говоривших по голосу. Что голоса женские, это расслышал, и невольно его на них потянуло. Тихонько обошел он часовню, приблизился к чаще рябин и черемух. Узнал голоса: Фленушки с Парашей. Но ни слова расслышать
не может,
не может
понять, о чем говорят.
—
Не знаю, как
понимать ваши
речи, Флена Васильевна, — сказал Василий Борисыч, будто
не понимая ее намеков.